Платон, Плотин и Баламут. О фантастике, кино и не только - Марат Исангазин

только почувствовать, принять или отвергнуть, но никак не расчленить и не объяснить рационально.

Это и настоящее чудо – в традиционном понимании его – и чудо человеческих отношений, когда персонаж поступает так, а не иначе, не ради какой-то цели и не по какой-то там причине, а потому, что он вот ТАКОЙ человек, характер у него ТАКОЙ, то есть он сам себе (и нам!) цель. Когда в рассказе у Кира Булычева появляется пришелец (совершенно условный, даже карикатурный пришелец, с тремя ногами) и говорит: «Корнелий, надо помочь!», и начальник стройконторы Корнелий Удалов – идет и помогает. И заметьте трансформацию: для первой волны важен был пришелец, герой – это всего лишь глаза и уши, чтобы увидеть и услышать пришельца; теперь же наоборот, этот самый пришелец нужен для того, чтобы подчеркнуть действующее лицо.

Да и само «лицо», тот же Корнелий Удалов очень уж напоминает сказочного Иванушку-дурачка (третьего сына-дурака). Кстати, весьма значимо мелькнуло это имя в повести Виктора Колупаева «Фирменный поезд «Фомич». В сказке Шарля Перро старшие сыновья получили в наследство мельницу и осла, младший – кота. И уже четкое различие: старшие относятся к другим людям как к средству (для обогащения или еще для чего), младший – как к цели. Он общается с любым другим без задней мысли: какая польза мне от него? Говорят ему: иди туда – идет, говорят: сделай – делает. И причем добросовестно, без сомнений: а надо ли? Просят помочь, куда бы ни торопился – помогает. Поэтому помогают и ему. И любят его, такого вот недотепу.

Вот Артем Мальцев из «Фирменного поезда» – какой же это герой? Что он преобразовывает, против кого борется? Все чудеса он принимает как данность, удивляется, конечно, но не более. Зато и цели его «квантуются» на отдельных конкретных людей, отдельных «ты». Никакого такого интереса над/вне/личного у него нет. За это его и любят.

Кстати, знаменитая «девочка с Земли» Алиса Селезнева вполне ассоциируется, скажем, с мальчиком-с-пальчик. И близость к сказке ТРЕТЬЕЙ волны вполне понятна: по Леви-Стросу сказка – это выродившийся миф. Процесс разложения НФ как мифа дошел до своего логического конца. ТРЕТЬЯ волна уже пытается выскочить за границы парадигмы научной фантастики.

Отдельные новеллы из повести Виктора Колупаева «Жизнь как год» – это уже не фантастика, а литература «главного потока», но несколько странная, остраненая. То есть раз предметом изображения стали уже человеческие отношения на фоне НФ, то отношения останутся, если фон и заменить.

Три волны

Нет, ТРЕТЬЯ волна – это не волна вырожденной материи, после которой уже не остается ничего НФ-образного. Это здесь и сейчас мы не замечаем окружающий материальный мир, но мгновенно реагируем на человеческие отношения, потому что мир этот – дом, автобус, метро, магазин – постоянен, а отношения – текучи. Где-то там, далеко на границе, на краю мира все как раз наоборот. Никто не пойдет в разведку с человеком, на которого нельзя положиться.

В группе пионеров или следопытов взаимоотношения (в смысле – взаимопомощь) – это то, на что можно опереться в минуту опасности, а вот окружающий мир, чужая территория – потенциально опасны – и не знаешь чего ожидать от них в следующий миг. Мир обживается, границы отодвигаются, но не исчезают. Так что, хотя фантастика и развивается во времени, в каждый последующий период рядом сосуществуют и предыдущие образования как геологические эпохи в романе Владимира Обручева «Плутония».

1989

P.S. Это написанное десятилетия назад – был еще Советский Союз! – эссе неожиданно для меня попало во множество различного рода интернет-антологий. В какой-то период я насчитал их под сто. Но время проходит, антологии исчезают из сети, а эссе в бумаге так появилось. Исправляю этот недостаток.

Сpедь оплывших свечей и вечеpних молитв

Джо УОЛТОН.

Среди других.

Серия: Мастера магического реализма.

М.: АСТ, 2018 год.

Лауреата «Хьюго» (2012) и «Небьюла» (2011), роман «Среди других» можно сравнить с «Домом, в котором…» Мариам Петросян (в 2017-м был переведен на английский и издан там с великолепной иллюстрацией на обложке). И возраст главных героев близок, и мироощущение на грани реального и нереального. И свой выстроенный мир, противостоящий Наружности.

Разве что у Джо УОЛТОН повествование камернее – от лица 15-летней девочки в виде ее дневника. Время действия четко локализовано: с 5 сентября 1979 года по 20 февраля 1980-го.

Год назад случилось несчастье, в результате которого погибла ее сестра-близнец, а она сама охромела и теперь ходит, опираясь на трость. К тому же ее полусумасшедшую мать лишили родительских прав, и после пребывания в приюте суд передал девочку под опеку отцу, которого она не помнит. В итоге ее отправляют в школу-интернат. Она – из Уэльса и говорит с валлийским акцентом. Это, конечно, не петросяновский интернат, но ей тоже приходится непросто – слишком уж она отличается от остальных воспитанниц.

И единственная ее отрада – книги. Это то, чем она живет, чем дышит, где чувствует себя свободной. Она поглощает научную фантастику большими глотками каждый день, каждый свободный час: Хайнлайн, Силверберг, Ле Гуин, Желязны, Браннер и многие многие другие. И по каждой книге высказывается хотя бы фразой. А чуть позже обнаруживает в городке рядом со школой клуб любителей фантастики, где встречает единомышленников. Или наколдовывает их.

Магия

АСТ издало книгу в рубрике «Мастера магического реализма». Девочку зовут Морвенна. Ее погибшую сестру звали Морганна. Они общались с фейри. Или им казалось, что общались. Морвенна продолжает их видеть и пытается говорить с ними. Что не просто. У фейри нет имен и нет существительных. Они редко бывают человекообразны. Чаще, похожи на трухлявый пень или переплетенье веток. Возможно, назвав одного из них Глорфиндейл, она тем самым и придала ему мужской красивый облик.

У романа есть пролог от 1 мая 1975 года, когда две десятилетние сестры забрались на территорию пышущего ядовитым дымом паллетного завода, чтобы уничтожить его, и бросили в пруд для отходов два желтых лютика, которые дали им фейри. На следующий день появилась объявление о банкротстве завода, к которому, понятно, он двигался не один месяц. Так что не ясно: сработало ли волшебство, изменив прошлое, или это просто совпадение.

Так и с клубом любителей фантастики. 30 ноября Морвенна колдовала, чтобы найти свой карасс (термин из «Колыбели для кошки» Курта Воннегута), а 1 декабря в библиотеке ей сообщили о существовании клуба. Причем он работал и ранее, просто она про него не знала. И опять тот же вопрос: волшебство или совпадение?

Ландшафт

Все записи в дневнике о встречах с фейри тоже можно поставить под сомнение. Героиня еще не отошла от мощной психологической травмы. Причем шоковая наложилась на хроническую.

Она считает свою мать ведьмой, пытавшуюся захватить мир. И они с сестрой в тот трагический день, когда погибла Морганна, остановили ее в этой попытке. Надо полагать, что если органы опеки лишили мать прав – проблемы там есть.

Морвенна – классический ненадежный рассказчик. Возможно, она выстроила эту психологическую систему защиты, чтобы не провалиться в реальную посттравматическую бездну. И мы не знаем, где правда. Даже не знаем, кто она на самом деле – Морвенна или Морганна? Девочек в родной уэльской школе почти не различали и обеих звали Мо или Мор. В дневнике погибшая сестра упоминается как Мор. А в записи от 16 декабря, когда торжественно клянется не прибегать к магии ради себя, а только для защиты от зла, автор дневника называет себя полным именем – Морганна Рэйчел Фелпс Маркова (Маркова – фамилия отца, под которой она поступила в интернат).

Зародышем романа стал пост Джо УОЛТОН в живом журнале под названием «Индустриальный ландшафт Эльфландии». Она описала уэльские пейзажи заросших травой и кустарником полуразрушенных руин старых (XIX века) заброшенных промышленных производств. Именно здесь – уже в романе – любят появляться фейри. А никак не во фрагментах доиндустриальных лесов, как пишет в своей рецензии Урсула Ле Гуин. Что и позволяет Мори (так она называет себя в дневнике) предположить:

– Местность формировала нас, растила нас, влияла